С Днём Пограничника!

Мужчины, пограничники! С замечательным Днём вас — защитники рубежей нашей необъятной Родины! Счастья вам и здоровья, а ровно и вашим семьям! И пусть враг не пройдёт!

Отцовские знаки отличия — медаль ¨За отличие в охране госграницы¨ и знак ¨Отличный пограничник¨

Дома мы будем тихо праздновать. Наш пограничник уже всё, лежит и не встаёт. Как он сам говорит — ¨Я последний резерв погранвойск¨! 83 года таки — но в целом, почти в здравии.

Обратная сторона — реверс

С детских лет помню :

….Тебе подружка снится, далекая граница,

фуражка, трав весенних зеленей….

Achtung minen!

Однако, здравствуйте! Давненько меня не было. Началась весенняя пора — пахота в огороде, море работы, по дому проблемы и заботы. И вот тут решил я — хватит! Пропадает сайт без меня! Один Серега немножко постит, но и ему это может надоесть, как в прошлые разы. А рассказов о жизни и у меня — пруд пруди. Ну что делать, жизнь есть жизнь. Становишься старше и груз за плечами, как говорит мой товарищ Андреев Паша ¨рассыпуха¨ все растет. И решил я рассказать одну историю со смыслом.

История эта произошла в 2017 года, Мы уже год как перебрались в провинциальный, тихий город. Замечательный нужно сказать город — маленький, солнечный, зелёный, уютный, практически одноэтажный. Живи и радуйся!

И соседи замечательные. Друг другу всегда помогают. Нет проблем работая работу какую-либо зайти за инструментом, советом и помощью.

Так и в тот летний день было. Решил сосед, от меня слева начать строиться. Начал под ленточный фундамент копать траншею. Нанял парня уже в возрасте, но тот лопатой как начал махать — в общем быстро дело пошло. А я стал в огороде пахать кусочек земли под посадку чего -то. Мотоблоком. Не руками. А он жужжит гад и не слышу ничего. Тут прибегает сын, говорит — ¨Пап, тебя там дядь Саша зовёт!¨ Ну потушил двигатель — такая тишина настала! Пчёлы, осы, шмели сразу загудели вокруг.

Полюбовался на красоту вокруг, пошёл не торопясь, вальяжно к воротам. У калитки подпрыгивая на месте стоит Саня, сосед мой. В состоянии крайнего возбуждения.¨Пойдём говорит сосед, там рабочий чего-то нашёл, понять не можем, какая то хрень с чугуниной!¨.

Читать далее «Achtung minen!»

Бессонница. Мизансцены. Эпилог

Часто приходится слышать, мол, жалею: то-то и то-то не удалось, тем-то и тем-то не стал, там-то и там-то не побывал и прочее и тому подобное.

С чего вдруг? Кому или чему завидовать? Зачем жалеть? Прекрасно, что в жизни было то-то и то-то, стал тем-то, а не другим, там-то и там-то побывал.

С 23 февраля!

Не успел поздравить, всех кого знаю и уважаю, с этим праздником. Был занят, уезжали. Поэтому только теперь — с праздником вас ребята. И конечно в этот день — мира вам и здоровья, а ровно и вашим семьям!

Ну а чтобы было понятнее, где шлялся, специально снял фотографии из города Таганрога. Есть там один дом. Такой неприметный, но все же интересный дом.

Читать далее «С 23 февраля!»

Я за хирургию

На встречах с читателями иногда задают вопрос, как я отношусь к тому, что сейчас происходит в стране, в мире. Историю рассказываю.

Как-то раз дело было. Ангина и, как следствие, абсцесс. Паратонзиллярный, если что. Ну, это для медиков. Ужасно неприятная штука, главное, дышать тяжело. Так-то терпимо. В общем, скорая помощь и больница.

Пока дождался обхода, осмотра и прочего, совсем измаялся. Но терплю, а то б давно, если дышать мог, ушёл куда-нибудь.

Тут зовут, мол, пора, добрый человек, дуй в операционную. Я и «подул». Сижу в кресле операционном, снова жду. Заходит пожилой профессор (это я потом узнал, что он профессор), за ним стайкой студенты, с разным цветом кожи. Профессор мне рот разжал какой-то штуковиной, инструментом стальным перед носом машет, а он острый, и объясняет, что там у меня, и как с этим бороться. Затем суёт инструмент в руки студенту (из Шри-Ланки или Бангладеш, я узнавал, но забыл) и кивает: «Давай, режь!»

Студент ткнулся ножичком (или как там, скальпель называется?), да не получается. Больно, хоть ори, да никак не могу орать. Студент снова ткнул.  Не знаю, как получилось, честно! С правой в челюсть. Студент на полу, я в кресле, остальные забегали, профессор как заорёт: «Держите его!».

Те подскочили, притиснули мои шаловливые руки к подлокотникам, профессор чирк лезвием… Ох, мгновенное облегчение!

С недельку лежал в палате, фурацилин, уколы и прочее. Студент тот подрабатывал медбратом, каждый раз просил разрешение пригласить меня в процедурную. Я разрешал, он улыбался и ставил безболезненный укол.

К чему это всё? Я за хирургию. Она хоть и болезненна, но почти мгновенно эффективна.

Медовые глаза

Подобрали ранней весной кошечку. Оказалось, всю зиму прожила в трубе под дорогой. Отъелась, отоспалась, раскрасавилась.

Серая густая шёрстка, мягкость и интеллигентность в общении, главное – медовые глаза.

В Газни у нашего расположения бензоколонка стояла. Вручную мальчишка качал. Кланялся клиентам, качал, ловил на лету монетки и качал, качал, качал. До позднего вечера, если были желающие заправиться.

Потом украдкой приходил к нам. Его подкармливали, давали мелкий «бакшиш» — подарки: конфеты, сгущёнку, что-то из одежды, «афошки». Он кланялся и брал. Хотели отучить от привычки кланяться, но – нет: кланялся и брал, брал и кланялся.

Малик всегда в серых штанах, длиннополой болотно-серой рубахе, в серенькой тесной жилетке и серой тюбетейки. Но медовые глаза смотрели без заискивания.

Мы улетали вертолётами из Газни, низко-низко делали широкий левый разворот над крепостью. В нависшем над заправкой иллюминаторе видно, как хозяин заправки бьёт Малика палкой.

Серые облака тонкой пыли скрывают всё, только там, вверху, по правому борту в голубизне лучи солнца. Запомнились медовые, широко открытые глаза и беззвучный крик.

Певица

В госпиталь с концертом приехала Певица. Актовый зал вместил в себя зрителей раза в три больше расчётного. В первых рядах ребята из хирургии, с ампутированными ногами и руками, кто-то постукивал по полу новенькими протезами, кто-то пытался хлопать единственной ладонью по подлокотнику кресла. Парни из нашего отделения, сидевшие подальше, напрягали выздоравливающие глаза, либо тревожно, напряжённо крутили забинтованными по носы головами, стараясь не пропустить ни звука.

          Певица пела долго. Зал ревел от восторга, на сцену летели гладиолусы, хризантемы и астры. Думается, не одни штаны цветочных воришек изорвались о госпитальную изгородь, и клумба у стоявшего неподалёку штаба ТурКВО подрастеряла свой шикарный вид. Певица несколько раз спускалась со сцены, проходила между рядами и совала в руки раненых яблоки, груши, маленькие дыни.  По её щекам текли слёзы. Парни смущённо сжимали в руках подарки, старались спрятать кисти рук с обломанными, обкусанными ногтями, стыдливо краснели и хрипло благодарили звезду.

Старший лейтенант

Старший лейтенант. Направлен в хирургию. Нет правой ноги. Укрыт по грудь простыней. Руки – поверх. Простыня, проваленная в безногом месте, постоянно пропитывается чёрно-красным, кровь капает сквозь брезент носилок. Лейтенант при памяти, что-то шепчет постоянно, кривится от боли и крутит в руках нательный крестик на цепочке. Это так странно, крестик и офицер, как-то нелогично, неправильно, поскольку религия и Советская армия никак не совмещаются. Не то чтобы уж запрет-запрет, но неприятности вполне вероятны.

          Нести старшего лейтенанта тяжело. Остановились передохнуть. Напарник закурил в сторонке. Старлей глазами показал, чтобы я наклонился к нему. «Возьми, — слабо прошептал он, — возьми! Может быть тебя Он спасёт». Выронил из ладони крестик и закрыл глаза.

          Позже встретил этого офицера, он хмуро сидел на скамейке в засыпанной осенней листвой аллее. Попытался вернуть крестик, но бывший хозяин резко отказался.

          Не сохранился крестик, затерялся где-то. Если бы на шее носил – уцелел бы. А так, перекладывал из кармана в карман. Вот и обронил где-то. Но, кто знает, может, сохранил меня подарок инвалида – старшего лейтенанта.

Команда выздоравливающих

Госпиталь жил почти фронтовой жизнью. Каждый день, вернее, по вечерам, от Тузельского военного аэродрома приходила колонна «таблеток»- санитарных машин с красным крестом в белом круге на борту. Из них выгружали «двухсотых» (убитых) и «трёхсотых» (раненых или искалеченных).

          Когда пришла пора перейти в команду выздоравливающих, меня прикомандировали в приёмный покой. До поздней ночи мы таскали носилки с телами, причём не всегда понимали, труп лежит на окровавленном брезенте или всё же живой человек. Относили к душевым, там за них брались санитары, раздевали, смывали грязь, копоть и кровь, делали первые перевязки, и мы разносили живых по отделениям.

Столовая

Кормили в военном госпитале вполне прилично. Плюс совсем забытые вилки и чайные ложечки, не говоря уже о белых скатертях и подавальщиках-«официантах» – солдат из выздоравливающей команды.

          Ох и дураками же мы были, гордились, что раненым или контуженым полагался на ужин творог со сметаной и сахаром и стакан кипячённого молока. Многие из нас не любили кипячёное молоко, отдавали его всем желающим, а вот творог – нет, лопали сами забытое с «гражданки» блюдо.

          Действительно, уход был очень хорошим. Военные врачи, многие с большими звёздами на погонах, относились к нам не как к солдатам, просто, как к пациентам, по-доброму, с сочувствием и благожелательно. Может быть именно потому и мы не допускали каких-то крупных «залётов».