Обыкновенные встречи

(Глава из повести "Мой друг - предатель")

Наверное, нам, тем, кто вернулся среди первых с войны, повезло больше, чем другим ребятам, попавшим в Афган позже. Мы вернулись тогда, когда сила СССР была ещё крепка, хоть и, как оказалось, на излёте. Мы успели поступить в институты, найти после их окончания работу, получили жильё, гарантированное участникам войны. Конечно, не в том объёме, что обещалось, но хоть что-то попало нам в руки. Правда, если приходилось чего-то требовать, положенное, ничего лишнего, в ответ встречали взгляды ответственных людей, в которых читались и мягкий укор, мол, надо же, такие молодые, а чего-то требуют. Не привыкли мы тогда именно требовать, просительные нотки предательски сквозили в наших голосах. А что, вдруг, многого хотим, вдруг, нам не положено. Даже боялись чего-то, вернее, опасались переступить через грань дозволенного что ли. Тогда ведь особо не афишировалось, что мы делали в Афганистане, как там было. Скорее замалчивалось, даже запрещалось на памятниках парням, погибшим на той войне, писать хоть что-то, намекавшее на реальные события.

На свой страх и риск нас приглашали в рабочие коллективы в день Армии и Флота, робко задавали вопросы, мы стеснялись, краснели, потели, не умели рассказать, объяснить, заставить поверить в то, что испытанное и пройденное нами очень уж похоже на то, что было с нашими дедами на фронтах Великой Отечественной. Только редкие высверки медалей и орденов на пиджаках подтверждали сказанное нами.

Помню, как-то раз возвращался домой после парада в честь дня Победы, шёл чуть хмельной, на пиджаке позвякивали медали, никого не трогал, улыбался тёплому дню, курил. Ко мне подошёл мужичок лет пятидесяти.

- Слышь, герой! – обратился он ко мне. - Ты в Афгане что ли был?

- Ну, - сразу напрягся я.

- Гляжу вот, - указал пальцем на мою грудь. – Неплохо воевал, а?! – улыбнулся, сразу смывая моё настороженное ожидание.

- Да, - смущённо отмахнулся я. – Было…

Потом мы сидели с ним в беседке какого-то двора, пили тёплую водку, курили «Беломор», закусывали плавленым сырком «Дружба», о чём-то говорили. Я всё никак не мог понять, чего хочет от меня мой новый знакомый. Потом напрямую спросил. Мужик даже удивился:

- Так, ёлы-палы, не каждый же день с фронтовиком посидеть-поговорить удаётся! - даже распалился как-то. - Мы же – не воевавшее поколение! Это вам досталось. Хм… детям детей войны, - выговорил он новые для меня слова, налил ещё по чуть в гранёные стаканы, чокнулся со мной, но не выпил сразу, трезво посмотрел на меня. – У тебя деды-то воевали?

Я глотнул из своего стакана, утвердительно кивнул головой, отдышался и ответил:

- Конечно. Дед Максим в январе сорок второго под Тверью лёг. Дед Иван, по маме, тяжело раненым домой вернулся из-подо Ржева. А что?

- Да нет, ничего, - вздохнул мужик. – А ты вот какой Ростов освобождал?

Я прямо опешил, уж и не знал, то ли обидеться, то ли удивиться, то ли… в общем, не знаю. Передо мной не впервые встал вопрос:

КАКОГО, СОБСТВЕННО, ХРЕНА МЫ ТАМ ДЕЛАЛИ?!

- Видишь ли, герой, - продолжал захмелевший мужичок. – Мы ведь тут никак не могли взять в толк, зачем наша армия там находится. Это когда первые гробы стали приходить, задумались, зачесали в затылках. Как же так, мать твою, по телевизору показывают да в газетах пишут, что наши военные там хлеб раздают, лекарствами пичкают местное население, строить коммунизм помогают.

Мужик разлил остатки водки по стаканам:

- Вот скажи честно, очень тебя прошу, много ты хлеба там раздал? Тебе за это медали навешали?

Я и не знал, что ему ответить, как рассказать о войне. Разве он поймёт, как было тяжело терять Шохрата, Мальца и других парней из нашего взвода, роты, полка. Ещё когда не был лично знаком, тогда как-то легче было, хотя и тревожило ощущение потери. Вот видел часто лицо, а теперь нет его, и никогда уже не будет. Ну, как рассказать о засадах, когда гнали сон таблетками, «Тедакам», по-моему, назывались. После них состояние неописуемое, всё плывёт, никак не сосредоточишься, как в тумане. Зато после окончания действия таблетки спишь как сурок, ничто не может разбудить: ни обстрел, ни тряска БТРа, хоть привязывайся к нему верёвками, чтобы не стряхнуло с брони. Как рассказать о том, что чувствовал, ощущал, перебегая не очень большое расстояние от укрытия до дувала, чтобы сунуть внутрь него гранату, как чувствовал, что пулемётные струи вот-вот настигнут тебя, пробьют к чертям собачьим бронежилет, прошьют твоё тело, разорвут внутренности. Да что там говорить, всё и так понятно. Выпиваю водку молча. Мужичок тоже глотает свою порцию, больше ни о чём не спрашивает, может быть, понял, что не могу и не хочу я ничего объяснять.

- Ты как? – всё же спрашивает мужик.

- А? – не понимаю я его. – Да ничего, порядок! Есть ещё водка?

Мужичок разводит руками, мол, закончилась:

- Были бы деньги, водку найдём.

Я чувствую неловкость. Блин, на халяву угощался. Во внутреннем кармане пиджака нахожу трёшку, в брюках звякает мелочь, достаю всё, что есть. Получилось почти четыре с половиной рубля. Подвигаю деньги мужику. Он пересчитывает, кивает довольно – нормально, поднимается со скамейки:

- Подожди минут десять-пятнадцать. Возьму ещё закуски какой-никакой, ну и курева.

Я машинально смотрю на часы. На руке у меня «Сейко», ребята подарили на дембель, поскольку те, трофейные «Омакс» совершенно пришли в негодность, при переправе через речушку намочил я их, а уж поскольку циферблат был треснувший, то механизм часов просто не выдержал пытки водой, застопорился. Пришлось часы выбросить.

Я сидел и курил остатки «Беломора», ждал нового приятеля. В беседку заглянули двое парней. Такие спортивные ребята, крепкие, подтянутые, но явно/. Как и я, под мухой. Все в спортивных костюмах «Адидас», с короткими, почти под ноль, причёсками. Замечаю у одного из них на ногах кроссовки «Ромика», от этого становится тепло в груди. Сколько же афганской земли я поотталкивал от себя, как в песне Высоцкого, близнецами этих кроссовок?

Парни сели без приглашения за столик, один рядом со мной, другой плюхнулся на скамейку напротив.

- Выпить есть? – спрашивает тот, в «Ромике».

Отрицательно качаю головой:

- Пока нет. Но скоро будет. Приятель пошёл за бутылкой, вот-вот вернётся.

Парни перемигнулись, это мы удачно подошли. Я понимаю, что ребята нарываются, ищут приключений, но добродушие никак не покидает меня. Опять смотрю на часы, что-то задерживается мужичок, прошло уже почти двадцать минут.

Один из спортсменов заметил мои японские часы:

- Слышь, военный, не хочешь поменяться? – задрал рукав спортивной куртки, показал дешёвую электронную безделушку с семью мелодиями, нажал на кнопочки, заиграела музыка. – Крутые часики. Фирма! – сделал ударение над «а». Расстегнул пластиковый браслет, положил китайское барахло передо мной.

Беру в руки чёрные часы «Монтана», усмехаюсь:

- Нет, обмен не состоится. Продажа тоже.

- А отъём имущества? – ухмыльнулся тот, что напротив.

- Да не нужны мне ваши часы. Не собираюсь я их отнимать, - кладу «Монтану» на стол. Чувствую, как водка будоражит кровь, хочется куражиться.

- Ыыыыыыыыыыыы, - заулыбался хозяин часов. – Да ты, кентяра, не врубаешься, что ли? – вынул из кармана ножик. - А так доходит, кто у кого отнимает?

- Доходит, - вздохнул я, схватил со стола пустую водочную бутылку, крепко стиснул горлышко пальцами, ударил о металлический столбик стола. Другой рукой обхватил шею соседа слева, крепко сжал локтевым суставом, «розочку» приставил к его шее. Спортсмен под моей рукой испуганно захрипел, попытался отдёрнуться от острых стеклянных зубцов, но деваться ему некуда, дощатые стены беседки не пускают.

Я притиснул бутылку сильнее, кожа продавилась, прорезалась отбитыми гранями, набухла кровавыми порезами, пока не глубокими, но ведь всё в моей власти.

- Ты это, ты чего… - заегозил спортсмен напротив. – Мы ж тебя щас положим тут, тварь ты поганая!

- Угу, - согласно киваю. – Ты ножичек-то брось. Вот сюда, мне под ноги. А то чуть рукой выше дёрну и прости-прощай!

Парень испуганно бросил нож на землю:

- Всё, всё, всё, - торопливой скороговоркой затарахтел он. - Мы ж пошутили и только…

- Ладно, свободны! – придавливаю подошвой нож, отпускаю захват, отбитую бутылку кладу на стол. – Я же сказал – свободны!

Парни вскочили со скамеек, агрессии как не бывало.

- Ну, мы, это, пошли, - загундосил бывший владелец китайских часов.

Почему бывший? Так ведь я только потом заметил, что «Монтана» остались лежать на столе.

- Конечно, - киваю в ответ. Закуриваю папиросу. – Парни, если есть вопросы, ещё с часок буду тут. Заходите.

Спортсмены попятились спиной к выходу из беседки и быстро ушли в глубину двора.

Я иногда размышлял над этим происшествием. Если бы это произошло через пару лет, когда спортивные братки набрались силы, хамства и беспредела, не писал бы я возможно этих строк, поскольку сшибли бы мне они бейсбольными битами башку с плеч где-нибудь неподалёку от той беседки. А так, тихо-мирно разошлись. Да ещё я и в наваре остался, ножичек-бабочка вот трофейный, китайские дешёвые часики.

Вскоре появился мужичок с бутылкой водки, пучком редиски и пачкой примы в руках. Пить мне уже не хотелось, заторопился домой. Мужичок никак не мог понять перемены моего настроения, всё спрашивал, может, обидел меня чем или что? Я вынул из кармана сегодняшнюю добычу:

- Брось ты, дядя. Всё пучком… - усмехнулся своим воспоминаниям. - И торчком… Держи вот на память. Трофеи, - выложил на стол часы и ножик.

- Нет-нет, ты что, герой! – испугался дядька. - Зачем? Это же памятное наверное?

- Ну да, памятное, - согласился я. – Вот и бери на память.

Я поднялся со скамьи, чуть пошатываясь, вышел из беседки, отгоняя навалившееся вновь опьянение и пошёл прочь со двора.

Comments