Чувство жизни.

А у тебя возникало чувство жизни? Не знаешь что это такое? Тогда слушай! Это был просто май, обычный май 198… года. А вот это я - на броне нашей счастливой БМП, с полустертым номером тринадцать на приземистой башне, проносящейся по пыльной таджикской дороге. Молодой черноволосый сержант в китайской разгрузке поверх толстого броника и в высокогорных кроссовках. Беззаботно и весело глядящий из-под каски карими глазами на быстро убегающую назад серую ленту разбитой, когда-то асфальтированной ферганской дороги с зеленеющими по краям, цветущими садами. А что может переполнять тебе душу, если тебе месяц до двадцати и два до дембеля? Жизнь прекрасна, удивительна, наполнена запахами и красками прекрасного солнечного дня!

Ты знаешь, что такое Фергана? А в мае? Прекрасный изумруд зелени в обрамлении красивейших гор и перевитый серыми нитками пыльных дорог и горных рек. Огромные цветущие Ферганские сады и журчащие арыки... Прочитанная в детстве, смешная книжка о насмешнике и весельчаке Ходже Насреддине, некогда трусившем на своем "сером, длинноухом, покрытом шерстью" может быть по той же самой дороге, по которой, сейчас урча и лязгая траками, несется наша БМП.

...Открывает южный ветер,
вишен белые цветы,
день, встает, лучист и светел,
солнце греет с высоты...

Во всяком случае, в книжке было так. Но сегодня, вековой, сонный покой долины нарушила вползшая сюда война. Как и любая другая война, не имевшая лица и пола, была вдвойне омерзительна своей бессмысленностью, помноженной на восточные хитрость, коварство и жестокость. Изощренность и ожесточение, с которой местные уничтожали друг друга и тех, кто пытался им в этом помешать, поражала даже прошедшего Афганистан моего комроты Сережу Бесчастных. И, тем не менее, всегда крайне выдержанный, поджарый, огромного роста и обаяния человечина с огромной теплотой и любовью относящийся к своим пацанам-солдатам.

От дороги меня отвлек голос радиста: "Сержант? тебя...". На этот раз Сережин голос, звучащий в головных телефонах был просто мертв... "Татарчонок! На второй заставе заберете двух двухсотых! И аккуратно на базу - мигом... "

Связь оборвалась. Вторая застава была нашим блокпостом, расположенным в месте сужения бокового ущелья и охраняющим дорогу, ведущую по нему к перевалу. Очень тихий пост - ни разу за три месяца ни одного обстрела и вот тебе на... Я повернулся к люку механика - водителя и прокричал ему в ухо: «На втором километре повернешь вправо». Не оглядываясь, он кивнул. На перекрестке БМП на миг притормозила и на ходу, развернувшись и выстрелив синим, дизельным выхлопом, рванулась с места...

До заставы мы ехали молча. Около выносной пулеметной точки нас уже ждал командир блокпоста - сержант из Калуги Семен Романов и несколько бойцов. Мы спрыгнули с БМП. Пожали друг другу руки. Бойцы расступились, и мы увидели два тела, завернутые в фольгу на плащ-палатках:
- Кто? - спросил я.
- Андрейчук и Васильев! - сказал Семен.
- Как же так???
- Вчера в кишлак ездили, прошла информация, что появилось оружие. Прочесывали кишлак. Работали парами по параллельным улицам, и они пропали... Мы весь кишлак перерыли - не нашли... А сегодня утром бойцы к арыку за водой ходили, а на берегу вот... Мотыгами, суки, на куски порубили ...

Мы подняли ребят на БМП и, закрепив веревками, накрыли брезентом. Прыгнули на броню, взревел двигатель, и мы понеслись прочь.

Настроение, с которым мы ехали - с большим натягом, можно было назвать плохим. Это не была первая потеря роты в этом бессмысленном конфликте. Но первый раз мы отдали двух ребят такой бессмысленной и жестокой смерти!

До пересечения с главной дорогой оставалось километров семь-десять. «Внимание» - скомандовал я. - «Впереди зеленка». В этом месте арык протекал через бетонную трубу, и большой сад с небольшим, глиняным забором подходил вплотную к дороге. Ребята сняли автоматы с предохранителей и привели их в боевую готовность. Арык пронесся под нами ..., и тут раздался взрыв! Теряя сознание, я увидел багровую вспышку и почувствовал, как лечу в раскаленном воздухе - и мне больно...

Сознание возвращалось медленно... Слух вернулся первым и внезапно... В мозг ворвались резкие автоматные очереди и разрывы мелкокалиберных мин. Сзади. Я лежал на спине, раскинув руки, и видел синее мирное небо. По нему плыли облака. Сразу попробовал сесть. Но понял, что не могу. Тела ниже груди я не ощущал. Совсем! Работали только руки и шея. Ты не пробовал перевернуться без помощи ног, спины и брюшного пресса? А с бронежилетом и разгрузкой полной автоматных магазинов, гранат и дымовых патронов? Но лежать беспомощно было невозможно - рядом шел бой, кто-то из выживших отбивался от бандитов.

Мое место там. Расстегнул и отбросил каску. Правой рукой, вынув нож с левого плеча, воткнул его в землю около правого бока. Дотянулся до рукояти левой рукой и смог повернуть плечи и торс. Непослушные ноги мешали и тянули назад. Правую руку вперед и вбок - и вся дорога передо мной. На ней дымным, коптящим пламенем догорали остатки изуродованного корпуса БМП. Башня валялась сбоку левее дороги, метрах в пятнадцати. Слева и справа прямо передо мной, за возвышением дороги, лежали три бойца и стреляли через дорогу в направлении сада. Помогая себе ножом и подтягиваясь на руках, пополз к ним. Ползти в разгрузке было неудобно и тяжело. Но там были патроны и гранаты - а значит наша жизнь. Посмотрел по сторонам в поисках своего автомата – странно, но его не было рядом - на бедре болтался только 9мм автоматический Стечкин, положенный мне по штату.

В этот момент на другом берегу арыка, метрах в пятидесяти, показалась фигура в пятнистой форме с автоматом. Профессионально упав за камень и перекатившись за другой, он притаился, а затем, приподнявшись, начал что-то снимать со своей разгрузки. Я успел выхватить пистолет. В глазах плавали красные круги, и кровь молотками гремела в висках. Цель я видел плохо и расплывчато, но, нажав на спусковой курок, выпустил в него весь магазин, с целью не столько попасть, сколько привлечь внимание выстрелами за спиной своих. От пуль вокруг камня поднялось облачко пыли, но, увидев, пару раз дернувшиеся ноги, я понял, что попал в него. Цели я достиг - ближний ко мне боец обернулся в сторону выстрелов и, используя возвышение дороги, кинулся ко мне. Это был Виталька Сидоренко - тихий парнишка из Москвы, попавший в армию из Бауманки. Хрипя от напряжения, он вцепился в плечевую лямку моего разгрузочного жилета и потащил под защиту возвышения. Он упал на насыпь и подтянул меня к себе. Стрельба потихоньку затихала. К нам подполз второй - Толик Ярославцев.
- Куда тебя, сержант? - кинулись они снимать с меня разгрузку и броник. - Больно? Где больно?
- Ребята, мне не больно, просто ноги не работают.

Они ощупали мне спину и живот:
- Ни царапинки, сержант!
- Значит все в порядке - пройдет. Ребята, - тихо сказал я, - кто еще жив?
- Один раненый тяжело в живот. Он без сознания. Мы вкололи ему промедол, сейчас притащим к тебе и будем бинтовать. Серега Вазавиков жив, там за порядком смотрит. Духи вроде ушли. Не ожидали, сучары, что мы выживем и быстро оклемаемся. Мы с этой стороны дороги лежали, подползаем, а их человек десять с наших убитых снарягу снимают и раненых добивают. Дранко горло перерезали. Ну, мы тут и ударили - всех положили. Потом только приподнялись, но остался кто-то в саду. Минут десять обменивались любезностями, кого-то из них сняли. Миномет у них там был малокалиберный, на наше счастье славянское, один кажется, а то б они нам врезали!
- Я видел, - сказал я, - как через арык дух гранату пытался кинуть. Вы его не видели, я его снял.

Толик с Виталиком глянули через арык. Толик сглотнул слюну:
- Наше счастье, увлеклись мы и забыли про этот фланг. Вот, козлы гребаные... Ребята собирайте все патроны и гранаты, выстрелы к подствольнику и найдите мой автомат, - подствольный гранатомет был только у меня. - Все что сможете достать. Нам надо уходить, скоро будет темнеть. На заставе людей мало, и Сережа вряд ли будет рисковать ребятами, а Рэмбовиков за нами в ночь вряд ли пустят.

Виталик остался следить за окрестностями, а ребята кинулись вдоль дороги. Принесли они много, нашли даже один цинк с патронами. Потом притащили раненого. Левон Джабраидзе без сознания с перебинтованным животом и заострившимся лицом. Я полулежал рядом и смотрел, как под сразу же посиневшими веками беспокойно двигаются зрачки, и как он хрипло и прерывисто дышит. Наполнили пустые разгрузки, сняли и выкинули бронежилеты.
- Это все? - спросил я.
- Все! - чуть ли не хором ответили пацаны.
- Уходим, сейчас напейтесь до отвала и оставляйте меня с моим автоматом и гранатами. Втроем тащите Джабраидзе вперед пятьсот метров, потом один с ним остается - остальные за мной назад и тащите меня. Но я должен видеть, что делается у вас за спинами. Внимательно и... вперед, хромоногие! - Попытался ободрить ребят я любимой поговоркой нашего ротного.

Ребята подхватили раненого на плащ-палатку и скользнули в темноту. Последним уходил Сергей:
- Мы вернемся, командир! - улыбнулся он.
- Давай, Одесса! Я еще к тебе приеду! - улыбнулся я. Пригнувшись, бесшумно он тоже исчез.

Мы прошли за пять часов всего около трех километров. Трое здоровых и двое раненых, нагруженных боеприпасами. Подмывало их бросить, потому что ребята совсем обессилили. Но, понимая, что те, кто подорвал и вел с нами бой, бросятся вслед, чтобы добить. И нам придется снова вступить в контакт с противником. Последняя наша надежда - дойти до главной дороги и продержаться до восхода солнца, потому что утром обязательно придут наши с Серегой Бесчастных и выручат из беды. Мы очень верили и надеялись, и мечтали только об одном - дойти и дождаться солнца, не дав им убить нас. На исходе четвертого километра я увидел, как у ребят дрожат и подгибаются ноги. Поднимая Джабраидзе за края завернутой плащ-палатки, срываются ослабевшие пальцы.
- Ничего, - прохрипел Толик, - счас мы вас на плечи возьмем и потащим.
- Ребята, его так нести нельзя! - сказал я. - У него рваная рана и осколок, кажется, сидит.

Они присели рядом с нами.
- Что будем делать, командир?

Я посмотрел им в глаза. Каждому. «Они хотят жить! Они хотят жить!» - повторил я про себя. – «Мы для них обуза. Сами они дойдут и дойдут даже до базы, а с нами они просто погибнут. Двое против трех. Я тоже хочу жить, я хочу увидеть снова солнце и горы и радоваться жизни, как радовался ей днем!» Это чувство жизни накатило и стало комком в горле. Потом ухнуло в сердце, и сердце замерло и стало работать с перебоями. Я понял, что ничего этого я уже не увижу, и не будет никакого солнца, и если мне повезет, я умру в бою и не почувствую, как будут терзать меня после смерти. Чувство жизни умерло, и пришло отчаяние, перерастающее в ненависть к самой этой жизни и к ним троим, остающимся здесь на земле. Потом поднял глаза к ним и тихо сказал:
- Ребята, вам надо уходить. Сейчас только сделайте нам укрытие с бойницей и уходите, бегом.
- Я не брошу вас здесь, - испуганно зашептал Виталик.

Нет-нет замотали головами двое. Но у меня в душе уже было пусто. Я тихо сказал:
- Ребята, не препирайтесь со мной. Здесь четыре поворота ущелья, и вы на дороге. Через пару часов светает. Вы успеете и приведете к нам помощь. А мы выживем.

Они обняли меня. Сняли с разгрузок почти все боеприпасы и весь промедол. Вырыли углубление и, собрав камней, обложили его каменным бруствером. Накрыли Джабраидзе плащ-палаткой и скользнули в темноту. Я остался один. Пустынное, унылое место – еле угадывающаяся в темноте проклятая дорога, и я... один! Уткнул лицо во влажный песок и заплакал от подступившей смерти, от тоски по жизни, которой больше для меня нет... И вдруг слезы кончились, ушло и отчаяние. Снова пришла пустота и непонятная мне решимость. Нет, не умереть героем, я очень боялся смерти, - но вот такая решимость как перед очень важной и необходимой работой, которую я должен сделать для тех, кто торопился в ночи туда, на перекресток дорог... Для парня, который почти мертвый лежит рядом, и для тех мертвых, оставшихся там у арыка. И еще ощутил маленькую надежду в душе, которую так и не рискнул погасить.

Потихонечку светало, и надежда стала ярче. Я стал прислушиваться к происходящему сзади, пытаясь уловить знакомый гул подходящей колонны или вертолета. Чтобы хоть чем-то занять себя и отвлечься, я сделал в бруствере ниши и разложил гранаты и магазины, зарядил пистолет и подствольник, снял с предохранителя автомат. Вколол промедол Джабраидзе. По мере того, как все ярче освещались вершины гор, надежда разгоралась с новой силой. В какой-то момент я расслабился и даже стал дремать вниз лицом, положив голову на холодные камни бруствера. В очередной раз, в полусне, подняв голову и вздрогнув от неожиданности, увидел справа и слева от дороги неясные в предрассветных сумерках крадущиеся силуэты. Усмехнулся сам себе, видно не судьба. Глянул косо на Джабраидзе. Без сознания. Передвинув прицел на 100 метров и плавно, опустив ствол, поймал в прорезь мушку и, совместив с неясно виднеющимися фигурами, потянул спусковой крючок. Автомат изрыгнул короткую очередь. На дороге возникла короткая суета, стоны и беспорядочные ответные выстрелы. Высунув автомат Джабраидзе влево, наобум пустил короткую очередь и сразу из пистолета вправо, надеясь показать противнику большую численность обороняющихся. Бой начался.

Вяло короткими перебежками нападающие подползали ближе, стараясь использовать придорожные ямы для отвода воды. Подпустив метров на двадцать пять, выпустил гранату из подствольника. Снова крики и стоны. Выстрел заставил их откатиться назад. Стрельба усиливалась. Каменная крошка от пуль и осколков секла лицо и ела глаза. Холодный пот ручьями тек по спине. Долго так продолжаться не могло - еще пять минут и меня бы обошли сзади. Они подтащили миномет и стали обстреливать мою позицию. Близкие разрывы обсыпали песком и землей. Взял в руки гранату и крепко сжал ее ребристое, холодное тело. Развязка близилось - еще пару минут помолотят и кинуться. Поместил гранату между землей и грудью и вынул кольцо, зажав рычаг предохранителя. Все пусть идут! Я устал бояться и не дам им счастья издеваться надо мной живым, - мертвым мне будет все равно! Одно движение и эфочка выкатиться из-под меня. Автоматный огонь все гуще. «П.....», - говорю себе. – « Сейчас полезут».

Выставил ствол автомата в амбразуру и наугад повел стволом. Щелк - магазин пуст. Все борьба за жизнь закончена. Сил на смену магазина нет. Расставляю руки для упора и готовлюсь приподнять тело, когда подойдут. Хочу в последний раз видеть, как встает за спиной над горами солнце... Повернул голову, изогнул шею, и оно весело брызнуло мне в глаза рыжим огнем... Отворачиваю голову и боковым зрением вижу дымные хвосты НУРСОВ, падающие с неба на землю. Пришли, прилетели! Теперь боюсь только одного - дурацкую гранату, зажатую бесчувственным телом. Плотнее наваливаюсь на нее. Затекла шея... Больно там, где тело гранаты давит в грудину. Слышу, как по дороге проносится одна за другой две БМП. На ходу тявкают пушки. Стрельба неожиданно смолкает. Еще одна БМП останавливается на дороге. Слышу, как бегут. Сильные руки хватают меня за плечи, и я кричу! Диким, не человеческим, хриплым голосом:
- НЕТРОГАЙТЕ МЕНЯ! ГРАНАТА!!!

Руки исчезают. Жалко я не вижу их милых и долгожданных, черномазых и любимых рож. Меня отпускают. Кто-то становиться около меня на колени.
- Татарин, - слышу я спокойный голос Сережи Бесчастных, - какая граната?

Поворачиваю голову к нему. Стараюсь придать голосу издевательский оттенок:
- Круглая, ЭФ-1 у меня под грудью. Без кольца, на боевом взводе.
- А как она туда попала?
- Закатилась! - у меня хватает сил шутить.
– На предохранительном рычаге закатилась?
- Братцы шепчу я, гондоны рваные, мудилы родные вы мои, у меня сил нет больше на ней лежать, снимите меня с нее как-нибудь.

Шепчутся... Чувствую руки под собой и много рук на плечах. Меня поднимают. Сил нет держать голову - бессильно висит - и вижу только ноги. Переворачивают и несут к БМП. Вижу пацанов рядом - запавшие глаза и осунувшиеся лица. Улыбаются мне. Родненькие мои! Дошли и пришли к нам! Виталик, Серега и Толик... Отворачиваю голову в сторону неба. Облака плывут, облака. Как вчера и будут теперь плыть всегда через всю мою жизнь. Вижу горы и Серегу Бесчастных - командира и друга. Орет. На кого он так орет интересно? Что орать - все позади и главное будем жить! Шепчу:
- Жить, жизнь, живу, видеть!

Наслаждаюсь словами, имеющими отношение к жизни и свету. Снова шепчу:
- Жить, любить, дети, папа, мама, друзья, сестренка, мой родной город - у меня снова есть все, ведь я жив! Жить, снова жить!

Ребята видят, как двигаются губы. Наклоняется Толик:
- Что сержант?
Я улыбаюсь и спрашиваю:
- Джабраидзе? Жив ...?
- Жив!

Сейчас будет вертушка. Хочу пить... В рот течет вода из фляги - вкусная и холодная. Доносят до БМП. Кладут. Шепчу...: «Посадите». Подхватывают и сажают. Снова вижу зеленую, горную долину и солнце с небом. Всего охватывает теплая - теплая волна. Чувство Жизни... А скажешь, нет?
Comments