Война не уходит

В этой ловушке мы все как один,
Только номер у каждого свой…

В.Мазур «Афганская статистика»


Светло-серые пыльные стены. На потолке тускло горит лампочка без плафона. В душной госпитальной палате, заполненной кроватями с металлическими спинками, похрапывают бритоголовые солдатики. 
Шумит в ушах. Голова, как гиря. Где это я, что со мной? Кружится голова… Хреново… Перед кроватью молча стоят трое чистовыбритых солдата в новенькой зеленоватой форме. Аккуратные прически, белоснежные подворотнички, ботинки на высокой шнуровке начищены до блеска. 
- Вы здесь? Хорошо... Фффуууух…, - Николай облегченно опустился на подушку, - Да садитесь, чего стоите-то?
Стоят, молча смотрят. В глазах укор. Не двигаются. Просто смотрят. 
В голове возникает откуда-то вопрос: 
- Ну что же ты, командир? Как же так!? 
Перехватило дыхание, клешнями сдавило грудь. 
Не помню, что случилось! 
Сжимаю голову руками, напрягаюсь, пытаюсь вспомнить. Зарываюсь головой в подушку. Все плывет перед глазами. В голове пусто. Да что же это такое!? 
Да, да… Эти, трое. Их было у нас четыре «башкира». Четыре друга призвались из Башкирии. Ммм… Не помню… Лицо… Вот лицо четвертого. Черные глаза – угольки, мелкие кудряшки волос.
- Он… А...а... как же его зовут? Он… он - выжил, он – живой! Не может быть! Я его видел. Ммммм… Как же его имя? Не помню! Ничего не помню… Ааа…!
Маячит перед глазами лицо четвертого «башкира». Как же его зовут? Я его видел, он – живой! Я помню звон в ушах, гул в голове, как в большой металлической бочке – все отдается эхом. Меня тащат за бушлат на бэтээр. Сам не могу: не двигаются ни руки, ни ноги. Кругом грязь, мат и неожиданно рядом его закопченное лицо с жутко белыми зубами. В голове отдается эхом: 
- Держись, командир, держись… 
И все. Темнота. Пустота. Больше ничего.
Ммммм… Что же тогда было? 
Болит пустая, ватная голова. Ну, что же было!?
Снарядами от «Града» пролетают мысленно картинки.
Идем колонной по шоссе. После подъема закипает БТР. Сходим на обочину. Передаю по рации, что кипим и скоро догоним. Снимаем канистры с водой, заливаем в радиатор. Курим сырой «Памир». Двигаемся дальше. 
Колонна ушла вперёд километра на три. Вижу ее «хвост» на шоссе, плавно поворачивающий влево. Решаю срезать напрямик. 
- Командир, а может все же по бетонке? 
- Пока догоним – опять закипим! Нет, давай напрямик!
Из-за холма вылетаем на чьи-то позиции. Вспышка и резкий порыв штормового ветра с пороховой гарью. Темнота. Невесомость. Покой. Бочка. Тёмная бочка. Сверху что-то говорят. Свет. Грязь. Лицо «башкира».
- Мудак! По бетонке, по бетонке!
- Эй, там! Новенькому плохо. Скорее вы!
- Аааа… Пацаны! Ааааа…
- Тихо, тихо! Ночь, все спят! Чего кричишь?… Да держи же его! Шприц, скорее… Ну, ну… Держись, браток… С кем не бывает?! Ладно самого только контузило немного. Ну все, все. Отпусти его. Все. Спи!
- А где мои… трое?
- Какие трое? Приснилось, наверное. Ночь. Все спят и ты спи.

* * *

- Мда… Сколько с тех пор лет-то уже прошло? Шестнадцать. А все, как будто вчера было. А тот парень тогда действительно жив остался. Ранен был. Его комиссовали. Только до дома он так и не доехал. Зарезали его в Ташкенте, не далеко от вокзала из-за бакшиша. И трое «башкиров» мне часто снятся. В новеньких современных комуфляжах, как на мне сейчас, с чистейшими подворотничками, свежие, аккуратно подстриженные, как на дембель собрались. Только без единого знака, без медали. Стоят и молча смотрят на меня! – Николай крепко затянулся, прищурив глаза от едкого дыма сигареты, вглядываясь в ночную даль сквозь грязное, заледеневшее стекло тамбура. Так они простояли минуту, может две, каждый думая о жизни, о своем. Рядом с Николаем, в прокуренном тамбуре, задумавшись, курила его попутчица – молодая женщина, лет тридцати, из Саратова. Поезд несся по заснеженной степи, пытаясь нагнать упущенное на долгих стоянках время, чтобы успеть доставить пассажиров до наступления Нового года.
- Ты, Коля, только не пей много! Тебе же нельзя. А то плохо тебе будет!
"И откуда они все знают: что нельзя, и что будет плохо?" - подумал он, - "Прониклась, пожалела!"
- Ладно, пошли! Холодно.
Вернулись в душный плацкартный вагон. В купе, где Николай занимал боковое место, продолжалось отмечание дембеля двух попутчиков из Назрани и провожание старого года. Молодые парни весело рассказывали присоединившимся к ним соседям армейские истории, боевые эпизоды, при этом слегка бравируя.
- О, командир, давай еще по одной! - предложил сероглазый десантник Николаю.
- Нет, больше не хочу! - отозвался тот, усаживаясь на свое место.
Дембеля вспоминали операции в Чечне, про оставшихся в армии друзей про тех, кто их ждет дома. Захмелевшие соседи в ответ говорили о своих знакомых, у которых погибли родственники, не успевшие бежать из Чечни в первую кампанию, о погибшем при штурме какого-то дома в Грозном племяннике.
Николай сидел и думал: «Как же в этом мире все перемешалось! Меньше тысячи километров отсюда идет война, гибнут люди, а они спокойно едут в поезде, как раньше, в мирное время. Будто попал в другое измерение - за забор зашел. Но ведь там же сейчас идет война! И эта война нашей страны со своими гражданами. Не кто-то со стороны напал - сами у себя врага нашли. Нет, видимо не может наша держава без войн! Со всем миром помирились, кроме себя самих. И опять стреляем, убиваем, теряем боевых друзей, роем могилы, пьем горькую, зализываем раны ... и набиваем патронами новый рожок автомата, чтобы вновь убивать и терять! Нет, наверное, это не кончится никогда. Вот так же будут ехать домой молодые дембеля, захмелевшие от водки и думая, что для них война закончилась навсегда. Но, нет! Она не уйдет от них далеко!» - Николай это точно знал. 
Он вспомнил, как сам, вот такой же молодой и бравый, вместе с такими же, как он дембелями, ошалевшими от близости обычной гражданской жизни, мчались в поезде из Ташкента, чувствовали себя героями, позвякивали медалями в такт поезду и думали, что война кончилась и никогда не повторится в их жизни. 
Но война дала лишь отпуск, а потом стала напоминать о себе в недобрых взглядах стариков в ветеранских продуктовых отделах, в злом шипении нельготной очереди за билетами на самолет, в подозрении автобусной билетерши, пристально разглядывавшей удостоверение. Война напоминала о себе как бы со стороны, она язвила: «Ну, что, хорошо на гражданке? А как здорово было в армии? Там все было понятно. Каждый знал, что ему делать, и был готов в любую минуту броситься в бой, понимая, что рядом свои пацаны, и они не подведут. Там вы были действительно нужны! А здесь кому вы нужны?». 
Николай помнил преследовавшую его пустоту. Он не знал, что ему делать, кем работать? Все казалось чужим. Он готов был вернуться назад, в свое отделение, на свой БТР. Но ничего этого уже не было. После вывода из Афгана всех расформировали и, кто где, он не знал. Николай не хотел больше войны, но ему очень не хватало той сплоченности, которой они жили в горном блиндаже и в глиняннопесчаных окопах. Он не хотел больше войны и поэтому не поехал в Ош на блокпост. Как-то жил, как-то работал.
Война напоминала о себе на похоронах афганцев, добровольно ушедших из этой непонятной им и не принявшей их жизни. Она водила его по ночам в горах на духовские позиции, выбрасывала его из вертолета на минное поле, где разрывало на части его друзей, он просыпался в поту и, казалось, видел на своих ладонях их кровь. Нет, война не уходит далеко, она рядом! Вот и его она не отпустила. Была семья, работа, дача, все было. Но постепенно не осталось ни чего: жена не выдержала его «ночных боев» и пьяных безумств, во время которых он рвался в пустоту, к погибшим товарищам, все рвал и крушил. Где он только не работал. И слесарем в ЖЕКе и охранником на стоянке, даже менеджером – продавал бытовую технику. Но каждый раз, он не мог примириться с жадностью и наглостью начальства. Он уходил резко, не сожалея, не смотря на то, что потом наступали трудные времена. В конце концов в военкомате он подписал контракт и уехал в Чечню…
- Предлагаю третий тост. За павших, за братанов, которые остались там! - сдерживая горечь в голосе, предложил дембель, наливая водку в стаканы.
- Ох, диты, диты…, - послышался тихий женский голос из-за перегородки, - Вже каждый тост третий пьють за вбытых. Ох, хосподи, шож це дилаеться на свити. Ох…
Николай встал, подошел к столику дембелей.
- Наливай и мне!
Ему протянули стакан. 
- Что ж, не чокаясь, за всех погибших на войне… Вечная им память!
Он выпил горькую водку, как воду. 
И опять понеслись перед глазами лица парней, с которыми служил в Афгане и не знал, живы ли они. Лица друзей, погибших на операциях. Лица мертвых в разрушенном Грозном. Отчаяние и страх в глазах раненного, которого он помогал грузить в вертолет после рейда на банду в Аргуне. 
К Николаю пересел пожилой плотный мужчина. Оказалось, что они живут в одном городе. Он стал рассказывать про своего сына, который воевал в Афгане и погиб где-то в Герате. Выпили еще. В глазах Николая очертания вагона стали расплываться. Вокруг что-то говорили, но он уже не слышал. Вдруг Николай, как в тумане, увидел перед собой до боли знакомое лицо:
- О, Надыршин! Как дела, брат? Ты живой! Как ты тут!?
Татарчонок, с которым когда-то служили в кундузских песках, смущается как и раньше, пожимая плечами отвечает: 
- А щё? Нормально все…
Туман куда-то пропадает, в тусклом свете дежурного освещения вагона к Николаю склоняется пожилой мужчина:
- Ну, сынок, ложись, а то сам с собой начинаешь разговаривать! Да и поздно уже…
Николай скинул десантные ботинки, с трудом развязав шнуровку и растянулся на полке, провалившись в забытьё.
Весь следующий день Николай просидел молча, глядя в окно, а вечером его провожали на перроне два молодых десантника, которые ехали дальше в том же поезде и уже не надеялись успеть к праздничному столу. 
Закинув за плечо вещмешок Николай направился на остановку. Вместе с пожилым мужчиной из поезда он сел в троллейбус, им было по пути, и поехали по вечернему городу, залитому праздничными огнями. 
На улице очень оживленно, все торопятся. Кто спешит докупить подарки, кто деликатесы на стол, кто уже, приняв на грудь, веселится с друзьями, направляясь к разнаряженной ёлке. Скоро Новый год.
Чем дальше ехал троллейбус, тем меньше пассажиров в нем оставалось. Вот и остановка попутчика Николая. Двери троллейбуса за мужчиной закрылись, и покатил Николай дальше. Ехать ему еще долго.
- Ну, вот, опять один! Почему же такая пустота внутри? - подумал он. 
А за окном мелькали новогодние ёлки, в небо взлетали петарды. Николай вспомнил, как однажды в афганских горах они встречали Новый год. Ровно в двенадцать комсостав вышел на улицу из своей землянки, и над прилегающем к базе кишлаком полетели трассеры, со всех постов взлетели разноцветные сигнальные ракеты. Такой вот салют получился. 
- Да, все, похоже отсалютовался! - усмехнулся Николай. 
Он проехал свою остановку. Почему не вышел? Просто не хотел. 
- Конечная…- усталым голосом объявила невидимая водительша. 
- Вот и моя конечная! Что ж, надо выходить…
Николай вышел на темную улицу и, не торопясь, пошел вдоль светящихся витрин магазинов. Навстречу ему приближалась веселая громкоголосая молодежь. От этой компании отделилась юная девушка, ее удерживает за рукав захмелевший паренек, а она торопится домой.
- Да ладно, перестань, еще рано, пойдем с нами! - уговаривает паренек девушку.
- Нет, я сказала, меня мама ждет! - отвечала та.
Николай остановился рядом с ними. Ему на миг представилось, как эту хрупкую девчушку пьяные подростки затащат куда-нибудь на хату и там надругаются над ней. 
- Отстань от неё! Не видишь, она не хочет идти с тобой! - бросил Николай пареньку.
Паренек посмотрел на Николая, потом на девушку, и вполголоса сказав ей: «Ну, сука…», побежал догонять своих друзей.
Они остались одни на опустевшей улице. Николай и худенькая круглолицая девчушка, с ясными глазами и детскими косичками соломенного цвета. 
- Ну, что, давай я тебя провожу, мало ли кто в это время прицепиться может? – предложил он.
Они пошли через темные дворы, окружаемые двух-трех этажными хрущёвками, и вдруг девушка озорно спросила:
- А сколько по вашему мне лет?
- Ну… не знаю, - ответил Николай.
- Семнадцать!
- А на вид тебе лет тринадцать, не больше.
- Все так говорят, что я выгляжу как ребенок, - с досадой заметила девушка.
Она стала расспрашивать, откуда Николай, где служит. Он рассказал, что воевал, ранен осколком в живот и пулей у него разбито плечо, а сейчас возвращается домой из госпиталя. Проходя мимо большой витрины с рекламой какой-то турфирмы, девушка мечтательно ахнула, глядя на субтропический лес в горах.
- А хочешь посмотреть другие горы? – предлагает Николай и достает из вещмешка видеокамеру, - Вот, смотри в видоискатель!
Он снимал горы в армии… на память. Скалистые холодные горы, внизу на поляне из густых дубовых зарослей появляются «чехи» - человек пять-шесть, начинается стрельба. Николай прыгает в окоп к пулемету, начинает поливать очередями появляющихся из зеленки бородачей. Зеленознаменные волки побежали в зелень, под прикрытие дубовой рощи. За ними бросились несколько человек в пятнистых комуфляжах…
Николай очнулся. В последнее время с ним такое случается часто – он как будто возвращается в памяти назад, на минуту-две отключаясь от реального времени.
Девушка все так же смотрит в видеокамеру.
- Здорово, - говорит она, - красивые горы! Вот бы там побывать! - говорит она, возвращая камеру Николаю.
- Да, конечно, там здорово. Только лучше по телевизору смотри на эту красоту, - хмыкает он.
- Ну, вот, мы и пришли! Это мой подъезд. Я живу на первом этаже.
Из подъезда вышла пожилая женщина:
- Дочь, что ж ты так долго? Мы же волнуемся! 
- Да все хорошо, мам, вот, меня военный проводил, - смеётся девушка.
- Ой, спасибо вам большое… 
- А может, к нам? - Предлагает вышедший вслед за женщиной изрядно выпивший седоватый казак с лихо закрученными усами.
- Да нет, мне домой нужно, - отказывается Николай и уходит по ночному двору.

В окнах музыка, шум гостей, Николай идет не торопясь в сторону дома. Ему не хочется идти сейчас домой, в душе пусто, не понятно. Кто его здесь ждет? Что ему делать дальше?
© Спицын Игорь 2005
Comments