Боль-тоска

Утро было тяжелым. Николай смутно помнил ночь, голова была ватная, настроения никакого. То там, то тут Николай обнаруживал на своем теле синяки. Он им не удивлялся, ему было все равно. «Ох, почему же так тяжело на душе? Что же было вчера?»: понемногу сознание возвращало его во вчерашний вечер. А был День ВДВ, но Николай не был, как это водится, у памятника в центре города, он не встречался с лихими ребятами в голубых беретах, он был на мероприятии, устроенном фирмой, в которой он работал. Все было хорошо организованно, гости – довольны. Да... все было хорошо. «Кто же заказал эту песню в ресторане?»: силился вспомнить Николай. И опять зазвучала музыка в его голове, и опять жесткий голос отдавался горным эхом: «… Прощайте горы, вам видней...» Заныло сердце, подступил комок к горлу, слезы навернулись на глаза. «Вот с чего все вчера началось…»: понял он, значит опять вернулось, не отпускает. «… Каких оставили парней…»: поют в голове Николая мужские голоса, и дрожь прошла по всему телу. 

Вспомнил он удивленные глаза молодого парня, не доехавшего после сопровождения колонны в Кундуз до штаба с километр, где уже лежал приказ о его досрочном, на полтора месяца, дембеле по случаю рождения ребенка и тяжелой болезни матери. Никто не помнит откуда прилетела эта пуля, лишь воздух вдруг колыхнулся и из тела этого парня вырвался клок «варшавки», обрызгав сидевшего рядом прапорщика кровью. Навылет прошило из бура. Только потом донесся сухой хлопок со стороны далеких кустов, плавно переходящих в зеленку. Он даже крикнуть не успел, пуля вошла под сердце. Минуту назад мечтал как приедет домой, как обнимет жену, поцелует дочь, беспокоился о матери, у нее сердечный приступ, лежит в больнице, он уже знал, что завтра его отправят за реку на дембель – связист свой парень сообщил о приказе. И вот все разом оборвалось. 

Вспомнил Николай тезку из ДШМГ веселого балагура, вместе учебку прошли, встретились на точке, принимал у него захваченные и удерживаемые позиции. Короткий был разговор, но теплый, братский. Собирались обязательно встретиться после службы. И вдруг через месяц Николай услышал от одного ефрейтора рассказ, как группу тезки Николая сбросили вертушки на минное поле, оставшееся после какого-то подразделения 40-й армии. А выброс группы был недалеко от «духовского» отряда, цель была уничтожить тот отряд, а на деле парней рвало на части своими же минами, остальных «духи» расстреливали на расстоянии, не куда было парням деться в пустыне.

Ох, как тяжело на душе. Вспомнил, как в бреду всю ночь видел своих парней, горы, песок, «духа», который не стал стрелять в Николая, когда у него, сидя первый раз в засаде, забился автомат песком и заклинило патрон. «Дух» подъехал на коне на расстояние броска гранаты прямо на против позиции Николая, Николай передернул затвор и услышал скрежет песка в патроннике, вокруг началось шевеление и передергивание затворов, «дух» оцепенел на пару секунд, видимо ожидая выстрелов, но вокруг была тишина, придя в себя «дух» погнал коня к каравану, который тут же завернули и провели стороной. Засаду сняли за 10 минут и как можно скорее вернулись в расположение мангруппы.

Вот и вчера в самый разгар вечера кто-то заказал музыкантам поздравление десантникам и те спели… «Мы уходим, уходим, уходим…». Откуда-то из глубины души Николая стала подниматься тихая, тупая тоска, которую он тушил водкой. Но тоска не сдавалась. Николай внешне был спокоен и потому его внезапное желание выйти из автобуса, который развозил по домам, было для коллег Николая непонятным. Решили, что перебрал спиртного. А он не мог больше держать в себе нахлынувшую боль, не мог сорваться при коллегах. Но они озабоченные его поведением решили вернуть его и доставить домой от греха. Он уходил от людей, просил его оставить и вроде уже отстали, но, увидев, что Николай упал в траву, вернулись, стали поднимать, тащить к автобусу. Он не упал в траву, как падают пьянчужки, он бросился на землю, выпуская из себя глухой, тяжелый мужской стон, руками схватившись за траву, отпуская на волю боль-тоску в бессилии вернуть погибших ребят. Когда его стали силой тащить к автобусу, пелена опустилась Николаю на глаза, он стал вырываться. Автобус для него был пленом. Но его все же скрутили два здоровых охранника, растрепанного, в разодранной рубашке привели к автобусу, стараясь, лишний раз не мять. «Похоже на белую горячку»: сказал один из охранников. «Да он почти не пьет»: ответил ему кто-то из коллег Николая. И тут вышел из автобуса один из гостей фирмы, подошел к Николаю, который все еще зло смотрел на окружающих, готовый вновь дать отпор любому насилию и спросил его: «Да что с тобой, бача?» Они встретились взглядами, гость обнял Николая за плечи и, отводя в сторону, спросил его дрогнувшим голосом: «Ты где был, брат?» «В Афгане»: выдавил Николай и не в силах держать слезы застонал: «Там остались мои пацаны…» Гость обнял Николая и горечью сказал: «Я знаю, и мои там..» Они немного поговорили, Николай успокоился, сели в автобус, в молчании подъехали к дому Николая. Гость проводил его до квартиры, вернулся в автобус и вздохнув ушел в свои мысли.

Утром жена Николая лишь тревожно заглядывала в его глаза, она не знала о его боли. Знала, что был в Афганистане, но ничего страшного, по словам мужа, там не было, его даже там не ранило. Ночью Николай пришел с сильным запахом спиртного, молча лег в кровать и всю ночь гулко стонал, собирая в кулак простынь под подушкой. Она пыталась расспросить, но Николай отмалчивался, хмуро оделся и ушел на работу.

Придя в офис Николай сел за свой рабочий стол… но мысли его были далеко - в памирских горах, в кундузских песках …. Боль-тоска не уходила.
© Спицын Игорь 2001
Comments