Четверть века без войны... "Ставропольская правда" от 15.02.2014 г.

Отправлено 16 февр. 2014 г., 22:22 пользователем Сергей Скрипаль   [ обновлено 17 февр. 2014 г., 00:33 ]


Корявый след Афганистана

15 февраля 1989 года, двадцать пять лет назад, Ограниченный контингент советских войск официально покинул территорию Демократической Республики Афганистан. Цветами, оркестром, объятиями радостно встречали парней, пересекающих Хайратонский пограничный мост через Амударью. Пусть тогдашний командующий 40-й армии генерал Громов сказал не совсем правду о том, что за его спиной не осталось ни одного солдата. Пусть! Нужны были эти слова уставшим от боли, суровых испытаний, усталости солдатам и офицерам. А еще больше они нужны были родным и близким, тем, кто надеялся и ждал! И тем, кто не дождался, но до сих пор надеется...

А парням, вышедшим из Афганистана, хотелось высказаться, быть понятыми родной страной. Надо сказать, что уже в восьмидесятом году были первые робкие попытки оказаться услышанными. Писались стихи, ложившиеся на известные мелодии. Помните песню «What can I do» английской группы «Smokie»? А помните слова, которые легли на нее: «По дорогам крутым, сквозь огонь и туман, всюду едут ЗиЛы, надрывая кардан...». Это о военных водителях, что вели караваны с грузами по смертельно опасным дорогам пылавшего Афганистана.

Конечно, появилась и проза на уровне самиздата. Официально не признавалось многое, даже отрицалось. Кто сказал, что наша армия воюет? Глупости! Мы сажаем деревья, помогаем мирным дехканам, строим школы и фабрики. Мы — советские, мы — за мир! Так что говорить о каких-то книгах, изданных во время той войны 1979 — 1989 годах не приходится.

Замолчали многие, похоронили, оставили в себе слова, которыми надо было кричать, чтобы знали люди, что и как там происходило.

Уже потом, когда Союз стал трещать, ничто не могло сдержать потока литературных, не всегда уклюжих и верных с точки зрения литературоведения, произведений. В газетах, в журналах, в книгах, издаваемых маленькими типографиями появились стихи, рассказы и даже повести ветеранов Афганской войны. Потом на помощь пришел интернет, и сейчас уже не составит труда найти и почитать что-то хоть на ветеранских сайтах, хоть на литературных порталах. Не каждый сможет позволить себе иметь на полке полюбившиеся книги, очень уж цена «кусачая».

Говоря об «афганской» и позже появившейся «чеченской» литературе нельзя не сказать, что на смену «лейтенантской» прозе времен Великой Отечественной войны пришла другая окопная литература, в которой, наряду с офицерскими, зазвучали голоса рядовых и сержантов. И дело совсем не в некоей кастовости. Нет! Практически все военнослужащие имели за плечами восемь — десять классов советской школы, дававшей куда как более прочные знания, чем сегодня. Да и немалая часть призывников шла на службу в СА с дипломами выпускников средних специальных учебных заведений, а то и с высшим образованием. Таким образом, грамотность, в отличие от войны с фашистами, была на несколько порядков выше.

В сегодняшнем выпуске «Литературной гостиной» представлены произведения офицера в отставке Виталия Цымбала и парней, служивших рядовыми и сержантами, в чьих душах навсегда остался корявый след войны.

Сергей СКРИПАЛЬ.

Литгостиная СП

Виталий ЦЫМБАЛ

Я был на той войне…


Героем не был я на той войне,

Я выполнял армейскую работу.

Не складывайте оды обо мне,

Изобразив помпезную заботу.


Таким, как я, взахлеб пришлось испить,

Кто на войну заброшенный судьбою,

Остался жив, но продолжает жить

С душою, искалеченной войною…


Невозможно в беспамятстве жить…


Говорят, ты не вышел из боя.

Говорят, ты живешь войной.

Той войной, что в далекие годы

Предначертана хмурой судьбой.


Говорят, та война чужая,

Непонятно, зачем … и за что,

Глупость властных элит прославляя,

Свою жизнь превращали в ничто…


Может, прав говорящий это?

Может, стоит войну ту забыть,

Объявив нашей памяти вето,

И беспамятной жизнью жить?


Не смогу, дорогой мой Советчик,

Ведь на Божьем суде, говорят,

За войну ту я буду Ответчик:

Мне напомнят, как горы горят.


Мне напомнят глаза мальчишек,

Умирающих с пулей в груди.

Свист осколков, стрельбу автоматов

И… дрожащие руки мои.


Мне напомнят друзей, кто был рядом,

Под огнем, кто себя не щадил,

Тех, кого я в том месте проклятом

Не домой - в небеса проводил.


Время лечит и память стирает.

Мне войну предлагают забыть.

Я же сыну скажу: «Не бывает...

Невозможно в беспамятстве жить!»



***

Мне не нужен пряник.

Мне не страшен кнут.

Я судьбой-злодейкой

Был сто раз согнут.

Я с судьбой-удачей

Распрямлялся вновь.

Понял мудрость прошлого,

Будущего – новь.

Я с судьбой-романтикой

Испытал любовь.

С судьбой-испытанием

Видел смерть и кровь.

А с судьбой-разлучницей

Было… - предавал.

Но с судьбою-дружбой

Жизнью рисковал.

Судьбы вы - судьбинушки!

Жаль, что нет такой,

Чтобы боль-крушинушку

Бросить стороной.

Знаю. Миг наступит.

Божий будет Суд…

Мне не нужен пряник,

Мне не страшен кнут.

Литгостиная СП

Денис ХИЖИН

НЕСКОЛЬКО ДОБРЫХ СЛОВ

Хорошо помню, как нас познакомили. Мы были совершенно чужими друг другу. Но судьбе было угодно распорядиться иначе, и связала она нас на долгие годы.
В момент знакомства нас просто оставили наедине, и мы молча смотрели друг на друга, не зная, что делать дальше. Как это всегда бывает в жизни, были не только первые прикосновения и первое, практически неосознанное, отторжение.

Мы пытались понять, почувствовать друг друга. Но чувства не проявлялись, было обыкновенное любопытство. Я рассматривал твои формы, а ты, в свою очередь, наблюдала за тем, кто назначен тебе судьбой. Так прошел первый день.

Потом прошло еще несколько дней. И вот мы в первый раз вышли вместе. Ты оттягивала плечо, пытаясь занять то место, где тебе наиболее удобно. Я привыкал к тому, что ты рядом, знал - у нас длинный совместный путь.
Впереди были долгие и трудные месяцы учебы, когда в любой момент, невзирая на погоду, мы выскакивали из теплого сухого помещения и отправлялись постигать азы этой сложной науки – быть единым целым.

Первое время ты была очень капризна. Я силился понять, чего тебе не хватает, что я делаю не так, чтобы почувствовать тебя. Но должны были пройти месяцы, для того чтобы наши отношения переросли в понимание, а потом уже и во взаимные чувства. Много часов мы проводили в поле. В уме или при помощи сетки высчитывали расстояния до удаленных предметов, ошибались. Внося поправки, вновь и вновь повторяя это, мы привыкали друг к другу. Я учился понимать, чувствовать, беречь тебя.

Через несколько месяцев мы впервые вместе поехали в жаркую страну, и там состоялся наш выпускной экзамен. Экзаменационный билет был не очень сложный, но это позволило нам стать друг другу намного ближе, сократить то расстояние, что разделало нас в обычной жизни. Мы узнали, что такое палящее солнце, вездесущая, проникающая всюду пыль, жажда, нега тенистой прохлады, и еще лучше мы узнали друг друга.

Мы убедились в том, что можем доверять друг другу. Мы ответственны друг за друга, мы вместе. Я хорошо помню, как ты прижималась своим гладким боком к моей щетинистой щеке, как ты содрогалась от внутреннего напряжения, как мы сливались воедино.

Потом были другие путешествия, другие эпизоды в нашей жизни. Однажды, выбравшись из пересохшего арыка, облепленная грязью и илом, ты продолжала доверять мне, безотказно выполняя свое предназначение. Как потом, когда все закончилось, я вытирал тебя, забираясь чистой тканью в самые сокровенные места, извлекая остатки ила, смазывал ароматным маслом.

Я хорошо помню, как переодевал тебя в разноцветные одежды, меняя твой стройный облик практически до неузнаваемости, и мы, сливаясь с природой, растворялись в ландшафте. Как мы часами, не шевелясь, в холод, жару, снег и ветер, без сна и отдыха всматривались в том направлении, откуда приходили чужие люди. И каждый раз мы доверяли друг другу свои жизни.

Я помню, как испытал нестерпимую боль, увидев тебя растерзанную среди осколков камней, в пыли, всю в ссадинах, с треснутым окуляром прицела. Я почти не помню твоего номера, даже не пытаюсь его вспомнить, не это главное. Но я очень хорошо помню холод твоего вороненого ствола, гладкие формы цевья, изящность приклада, помню каждую выпуклость твоего тонкого тела.

Я помню, я никогда не смогу забыть тебя, моя родная хранительница, моя ВИНТОВКА!

Литгостиная СП



Игорь Некрасов
Легка на помине
На помине, может, и легка
Та война афганская пустая.
Будет ли такой она в веках,
Не скажу, поскольку я не знаю.

Лишь предположу, что через век
Мало кто ответит из потомков,
Скольких потеряли человек
Безвозвратно. В качестве обломков.

Сколько не продолжено родов,
Сколько лжи не изгнано из сказок.
Не восполнить...
               Сколько городов
Чернью биты траурных повязок.

Это хуже плесени. Смертей
Вытравить не сможет даже время.
Вирус, пожирающий детей
Без вины виновных поколений.

Прятали потери, как в траву
Убирают с глаз долой последы.
С нами это было. Наяву.
Внуки, знайте, в вас стреляли деды.

И чем дальше, тем гнилее знать,
Тем фальшивей, призрачней победы.
Может, и не стоит правду знать,
Подменяя суть слащавым бредом.

Русским  или правда не нужна
По причине пресловутой лени,
Или знают: на роду война -
Каждому из русских поколений.

Ведь иначе мне не объяснить,
Почему свое еще не жили,
А уже вся боль моей страны
Так легка безумством на помине.
Раненый БТР
Когда моя броня была неуязвима,
И краска не сошла до оспин рыжей ржи,
Не бредил я судьбой скитальца-пилигрима,
И призраком себя в то время я не жил.
Мы были табуном. Таких, как я, пять дюжин.
Мы рысью и в галоп носились тут и там -
Где минимум дорог, и много троп верблюжьих -
Топча Маликов край по прозвищу Афган.
Где мало пастухов, где много мин и боли
Упрятано в земле для ног и для колес,
Монисто из причин для траурных застолий,
И зло плодило зло, и злость рождала злость.

В тот памятный мне день в Кабул вели колонну,
А в ней обычный сброд: братва-наливники,
Тентованная чернь несла кубы и тонны,
Патроны и муку везли грузовики...
Чихнув на этикет, дымили гарь КамАЗы,
Мне так не довелось ни разу рвать нутро,
Хотя я столько дыр по прихоти спецназа
Изведал, подвозя их в пекло на «контрол».

Случилось, как всегда, неистово и скоро:
Фугаса пасть меня лишила колеса,
И сразу с двух сторон с лихвой наслали горы
Пираний из свинца по наши телеса.

Бойцам не до меня: кто ранен, кто и хуже,
Забрали всех - ушли, остался я один.
С оторванной ступней, изранен и контужен,
Катящийся в овраг по руслу талых глин.

Вернулись ли за мной, мне это неизвестно,
Тоску перестрадал и больше не грущу,
Я выбрался тогда из той ложбины тесной,
Тропинку разглядев сквозь триплексов прищур.
Душманы, пастухи - никто меня не тронул -
Боялись или так мне истово везло,
Поныне колешу по призрачным законам -
Стал призраком себя, верша судьбы излом.
Сначала я искал свое родное стойло,
Но в картах не силен, хоть их осталось две:
Одна - СССР, теперь уже покойный,
Вторая - целый мир, что тоже не целей.


Когда меня несли барханы Кандагара,
Я встретил тени тех, что без вести, парней,
Они еще все там,  их не тревожит старость -
Красивы и чисты в той юности своей.
Наверное, по ним грустит весной шиповник,
Наверное, в их честь он праведно цветет.
Я верю, их простил и самый ярый кровник.
Расплатой стала жизнь. Без сдачи. Под расчет.

А там, где врос Герат дувалами в суглинок,
Кяризы1 роют в рай предатели-сыны.
Позорная тропа их карм вильнула мимо -
Теперь они дотла - без рода, без страны. 
Я их не осуждал, в плену пока я не был,
Храни от сей беды меня, мой вящий путь,
Я знаю, что жена, и дочь, и сын-наследник
Их — каждого — простят... И в этом жизни суть.

Зеленый Чарикар. Здесь помнят о саперах.
Я видел место их палаток и жилищ...
Расспрашивал, и мне о них шептали горы
О праведных кротах израненной земли.
В Кабуле шурави в помине и в почете,
Хотя минуло лет немало с той поры,
Но пальцы пастухов сильней сжимали четки,
Когда я о  войне просил их говорить.
Я выстрадал Кундуз, там было ехать трудно -
От остовов машин меня бросало в дрожь.
Сегодня в тех местах совсем не многолюдно,-
Как видно, и у гор случается синдром.
Ну, где же ты, Газни? Мечусь я непрестанно,
Ищу... опять ищу... и вновь не нахожу.
Подранок, призрак-быль... и боль Афганистана.
Бронею, нет,  душой... по кромке... по ножу.

Сегодня повезет, найду то место, остов,
С которых начался души моей полет...
Вдруг обрету покой, сгорю, ведь это просто,
Но как же с теми быть, кто просто не умрет.
Солдаты, пацаны - на панцире, в десантах, -
Водила мой родной, стрелок КПВТ...
Как рано им еще — сержантам, лейтенанту...
Эх, лучше б я сгорел в том доменном котле. 

В знакомый поворот вхожу настороженно,
А ну опять рванет - не вынесу, умру,
Угробив экипаж. Убитых, обожженных,
Их вынесут к гробам пред строем поутру.
И снова грянет гимн, хитом он стал посмертным...

Опять фугас, и боль до судорог пружин...

Надсадно бью эфир: «Я на ходу... Не смейте!... -
Держу колонны строй... Движки мне вторят: «ЖЖЖиив...»

Давно спустилась ночь. На ощупь, без дороги...
Потом дивились тем   и врач, и зампотех,
Что я такой-сякой, в пробоинах, безногий,
А все-таки дошел. Довез. Себя. И всех.

Станут покрепче кресты...


Что такое война? На вопрос не ответишь, не спросишь,
Потому что ты выжил, а тем, кто не смог, каково,
А бывавшим не раз без вины на пристрастном допросе,
А успевшим уйти, уже после, в петлю иль в окно...

И когда ты в ответ, не готовясь, не прячась, не сучась,
Преподносишь не видевшим грязь несусветной войны,
Остаешься непонятым - правды несчастная участь,
Ведь простые слова не имеют достойной цены.

А иной подойдет к микрофонам и скажет красиво,
Словно кистью срисует с полотен, помножит на сто,
И его неприличная ложь обретет бесовскую, но силу,
Что умеет пройти сквозь преграду нательных крестов.

Сколько было обманутых душ — миллиарды вселенных...
Фарисейство в чести у людей, так устроены мы.
Что такое война? Это Бог пред людьми на коленях,
Умоляющий их не желать продолженья войны.

Вот и я не смогу - рассказать, убедить — даже Богу
Не по силам такое, ведь правда у нас не в чести.
Остается лишь верить, что царствие лжи - ненадолго
И что правда придет - или станут покрепче кресты...

Где плен, где тлен

Я не спорю с виной, я и сам их виню,
Этих мальчиков, в плен угодивших.
Кто не верит в отаву, тот любит стерню,
Свищут раки не по топорищу.
Топорищем махнув, пуповину отсечь -
В том ли суть избавленья от плена?
Не почувствовав кожей, как свищет картечь,
Глохнем к истине мы постепенно.
Если праведны мы, отчего не живем
Соблюдением праведных истин?
А ведь плен — испытанье живого жнивьем -
Истязает, насилует, чистит...
Не грешить бы, их плен осуждая, но сил
Не хватает остаться безгрешным,
Ведь былья во мне столько, что стон «гой еси!»
Представляется сказом потешным.
Не привиты свободой. Левшами живем,
Потакая забвенью прозренья.
И не видим упорно свое естество,
Закрепив слепоту в поколеньях.
И тем самым опять себя в плен отдаю
И потомков на плен обрекаю.
Несвободное семя — права гамаюн -
Кара плена с мечтою о рае.
Никогда не пойму, что я тоже в плену -
Моя память не стала мне мамой.
Я намеренно проклял родную страну,
Набивая обманом карманы.
Но зачем-то читаю чужбинный устав,
Почитаю чужбинную церковь,
Понимаю, что в каждом я шаге не прав,
И пеняю за искренность мерки.
Но тот самый оставшийся чудом живым
Ничего не прощает. И знает
Все о волосе, павшем с моей головы,
И о каждом убитом душмане.
И живу я в застенках страны и души,
Осужденный пожизненной карой:
Измечтаться о травах с пегасьих вершин
И остаться бескрылым икаром.
Я не спорю с виной. Но прощаю вину.
Освящая их плен постулатом.
Ведь, рождаясь солдатом, я верю в войну,
Где пленен был навечно когда-то...

А солдатская честность — она не в чести,
Пуще вящей охоты и плена.
И однажды я понял, что надо простить.
И прощаю. Не все. Постепенно.

Почему не меня?!

Эх, зачем же теперь, как от водки, несет
В эту память войны, что тогда пригубили,
Может, мы за всю жизнь не привыкли еще
Понижать этот градус настойки могильной.
Может, мне предстоит за погибших понять,
Почему их тогда слишком рано убили.
Я в угаре кричу: «Почему не меня?».
А трезвея, хочу, чтобы все-таки мимо...
Им, погибшим в бою, никогда не трезветь,
Но зачем-то они в сны приходят упрямо,
И зачем-то я с ними иду по войне,
И зачем-то живу как-то слишком уж прямо.
Вдруг однажды смогу - перепутаю сон
С этой слишком рассудочной трезвою явью, -
И уронят меня в тот же серый песок,
Как роняли других слишком близко от рая.
Я сегодня опять беспросветно напьюсь,
До краев свою память войной наполняя,
Нитевидной канвой вдруг проявится пульс
Близ стигматов судьбы, куда гвозди вбивали...
И когда на меня комья бросит земля,
Я смогу без стыда этот градус осилить,
И в угаре скажу: «Хорошо, что в меня».
И совсем протрезвев: «Хорошо, что не мимо».

*****

От фарисейства не спасает нимб,
Хоть век тверди о вере - не обрящешь.
Мы все смелей о прошлом говорим
И все трусливей мним о настоящем.
И нам никак с собой не разойтись,
Зачем судьбе в напраслину пеняем.
Вдруг слово заклинаем: «Отзовись»
И тут же слово подменяем лаем.
Откуда нам бессилие дано
Во времена безвыгодных признаний,
Не потому ль, что выгодно оно
Как память о несбывшемся аркане.
То жить не смеем, память волоча,
То память топчем сапогами жизни,
И материм болезнь, а с ней - врача,
И гадов чтим, и почитаем слизней.
А нам бы дождь, чтоб смыло все следы
Ушатом с подоконника судьбины,
А нам бы каплю талую беды,
А нам бы море счастья, вер глубины.
Но берегом вдоль русла вверх бредем
И Русь-баржу к истокам смысла тянем.
А смысла нет. На ощупь. Даже днем.
И на огонь, что ближе всех,  ночами.
И ввергнувшись опять в обман зари,
В себя уходим от мирского вяще.
И все смелей о прошлом говорим,
И все трусливей мним о настоящем...


1Кяриз — подземный канал — бомбоубежище.

Литгостиная СП

Игорь Спицын

Как я устал, Господи!

Когда же все это закончится?! Эти пески, жарящее солнце, колонны, «зеленки», сарбозы-уроды, духи-твари, особисты-суки… Когда?

Уже полгода, как я должен быть дома. Полгода жизни! Но нет, я все еще здесь… И по-прежнему пыль в глаза, песок на зубах, во фляге заваренная колючка, автомат родной всегда со мной. Когда же закончится этот вывод в Союз?

Эх… Вот, Саньке повезло! Радист нашего БТРа передал, что на базе лежит "телега" о его увольнении. Он сразу окрылился. Глаза светятся будущими встречами с домашними, дочь наконец-то увидит, жену обнимет, больную мать порадует. Вот кого выбрала судьба. Счастливчик!

Да ладно, чего тут завидовать? Осталось месяц-два и все – на дембель, домой. Всем сейчас тяжело. Не кисни, на тебя смотрят ребята, ты же сержант, командир, братан.

Дорога. Скорее бы на базу. Что-то под ложечкой сосет. Осталось километров пять. Один кишлак и зеленка в стороне, а там - рукой подать. Движок гудит вроде ровно, уже вечер, не так жарко, не перегреется. Днем дважды закипали, почти всю воду кончили.

Кишлак прошли нормально. Почему-то в кишлаках я чувствую себя, как на сковородке. Да, это не кубанское родное село, где каждый тебе рад. Ну, вот еще чуть-чуть и приедем. Уже виднеются вдалеке мутные очертания городка, там и есть наша база.

Что такое?!

- Машина стоп! К бою! – орет прапор - старший экипажа.

Обстрел? Но вокруг тишина. Мы замыкающие, колонна уходит. Прапор докладывает.

- Что?! Саньку убило? Санька!

Вот он, на броне, весь в крови, глаза удивленно-потухшие… Как? За что? Дочь-сирота, жена-вдова, мать почернеет от горя…

- К машине! Вперед!

Эх, Санька, Санька, вот не повезло… Выбрала судьба парня…

Когда же это закончится? Как я устал, Господи!

Литгостиная СП


ПОРТРЕТ

И что же от меня осталось? Один упрямый взгляд вприщур...
Я вижу мамину усталость, но к ней пути не отыщу -
Я безвозвратной стал потерей, и фото выцвело моё,
А мама смотрит - и не верит, что я ушел в небытие...
Прости меня, прости, родная... за одинокие года...
За то, что я, ушедший в мае, не возвратился никогда...
За то, что я, прикрывший роту, сам не сумел тогда уйти...
За то, что выцветает фото... за всё прости... прости... прости...

Юрий Беридзе.

А что от меня осталось? Упрямый взгляд серых глаз вприщур, с чересчур темной выцветшей фотографии, стоящей на маминой тумбочке?
В маленькой, потрескавшейся пластмассовой рамке еще виден ершик короткой армейской стрижки, овал худенького лица, упрямо сжатые губы, желваки плотно сжатых челюстей. Единственное, что пока ясно просвечивается сквозь стекло — ярко-голубые полоски десантной тельняшки. Это фото единственное, что я успел прислать маме из армии. Сразу после присяги. На ней мне восемнадцать лет и два месяца.
Каждое утро я вижу, как встает мама, молча одевается, уходит на работу. Тогда я остаюсь в затемненной комнате один. Время тянется медленно, очень медленно. Рядом со мной громко тикает старый будильник, который утром оглушительным звоном разбивает в прах и так чуткий сон мамы.
Мне не видно циферблата, и о том, что наступает вечер, я узнаю по солнечному лучу, пробивающемуся на исходе дня сквозь плотные шторы. Луч бьет мне в лицо и, отразившись от стекла, бросает зайчик на стену напротив. Теперь я знаю, что как только луч уйдет с моего лица, раздастся щелчок автоматического дверного замка, и я услышу, как стукнут об пол мамины сапоги. Потом я услышу, как она уйдет на кухню, поставит сумку и придет в комнату ко мне.
С порога она улыбнется мне. Я тоже обрадуюсь, но не подам вида. Дальше потянется такой же медленный, как и день, вечер. От одиночества и темноты за окном мама зажжет везде свет, включит телевизор и выкрутит на максимум ручку громкости старой хрипящей радиоточки на кухне. После этого она будет пытаться занять себя: вязать, читать, смотреть старенькую, черно-белую “Чайку”. Каждое дело будет сто раз начато, и ни одно не будет доведено до конца.
Умаявшись, мама потушит свет, в доме наступит тишина. Она войдет к себе в комнату, снова улыбнется мне, ляжет на кровать, натянет под подбородок теплое одеяло. Полежит с закрытыми глазами, потом откроет их и повернется на бок. Лицом ко мне. Я не вижу этого в темноте, но взгляд мамы чувствую так же явно, как несколькими часами раньше я чувствовал луч солнца на своем лице.
Мама начинает бесшумно плакать, зарывшись лицом в подушку. Иногда она включает ночник и долго всматривается в мое лицо. При этом губы ее шевелятся, и я понимаю, что она разговаривает со мной. За столько лет я научился читать по ее губам:
- Как мне тяжело, сыночка... Я знаю, тебе хорошо сейчас, где бы ты ни был...
А я смотрю на нее с портрета... Мама живая и одинокая, сильно состарившаяся и любящая, живущая со своей страшной бедой и надеждой...
Я - тонкий картонный лист бумаги, с ненастоящим цветным мальчиком в красивой военной форме
Литгостиная СП
.


Сергей Скрипаль

Письма о любви

(Из повести «Холодное солнце Кандагара. MORI PRO PATRIA)

*****

Интересная, непредсказуемая, многогранная и, вообще, фантастическая штука – жизнь! Как, собственно, и память, иногда выкидывающая такие финты и выкрутасы, что просто диву даёшься! Ведь и правда, память - избирательна. Она может себе позволить напрочь стереть что-то неважное, малозначительное, ненужное, в конце концов, хотя и сбережёт маленькую толику информации в своих потайных уголках, а потом внезапно выбросит, и будет жечь, колоть, растравлять душу и сердце. А жизнь, она и есть жизнь, всё как на ладони, всё перед глазами, всё переживается, проходит через те самые душу, сердце и оседает в памяти. Избирательно!

Когда-то, давным-давно, в детстве, то ли слышал, то ли читал где, о якобы существующей Книге Судеб, в которой прописано о жизни всего сущего на Земле. Мне очень хотелось найти эту Книгу, прочитать, что ждёт меня, моих родных и близких. Особенно остро хотелось этого, когда трагически погиб мой двоюродный брат. Думалось тогда: ну почему, отчего человек неволен заглянуть в Книгу хотя бы в том возрасте, когда уже осознанно умеет читать и думать. Вот что стоило бы тогда мне заглянуть в Книгу и поправить, изменить судьбу брата, всё бы было по-иному… наверное…

Потом, гораздо позже, уже в Афганистане, испытывая мучительное чувство страха не перед смертью, нет, перед неизвестностью исхода в лучшем случае завтрашнего боя, но, как правило, боя внезапного, сегодняшнего, ожидаемого или вот в том кишлачке, что настороженным хищным зверьком прилепился на неширокой скалистой террасе, или вот за тем холмом, песчаной дюной, или за еле видной в колыхающемся мареве горячего воздуха «зелёнкой» из жидких зарослей одичавшего за войну виноградника, или… или… или… Много было этих «или», а в усталом мозгу (это всё игры памяти) вяло копошились воспоминания о Книге Судеб, и уже тогда было наплевать на всё и даже на возможность заглянуть в неё. Было одно острое желание – лишь бы скорее, лишь бы уже сейчас случилось то, что неминуемо и написано на твоей собственной странице в Книге. И думалось тогда, если уж суждено попасть под пулю, мину или под нож, так уж чтобы сразу... Хлоп - и всё!

Вот ещё одна грань страха. Страха перед болью. Её достаточно было видеть, даже не ощущать, а именно видеть. Что она вытворяла с парнями! Видимо, строки из Книги на их страницах были слишком короткими.

Позже стало приходить понимание – страшно знать своё будущее! Знать о последнем своём часе, жить в ожидании даты, завершающей твой собственный жизненный путь, мрачными цифрами, выбитыми на памятнике через чёрточку от даты рождения. Нет уж, пусть жизнь идёт своей чередой, непредсказуемой, многогранной и порой фантастической.

*****

Почему-то часто вспоминается лето у бабушки в Казахстане. Грунтовая, лениво извивающаяся, дорога. По одной стороне улицы глинобитные, с такими же глинобитными дувалами дома, выбеленные ещё к майским праздникам яркой, кипельно-белой известью, сверкающие до боли в глазах вкраплениями соломы. С другой стороны тянется глубокий и широкий овраг, с густыми зарослями орешника и молоденьких тополей. Дорога покрыта толстым слоем дремучей, мягкой, словно мука высшего сорта, податливой пылью. Можно со всего размаха упасть в неё, что я частенько и проделывал, и быть совершенно спокойным - пыльная подушка не позволит расшибить локти и колени.

Я иду по этой дороге, загребаю пыль новенькими, с острым запахом кожи, жёлтыми сандалиями. Она мягко вздымается вверх и в полном безветрии медленно оседает на окружающий мир, на мою остриженную накороть голову, с обязательным модным в те времена чубчиком, на красную рубашку с чёрными маленькими парашютиками, на ещё не расцарапанные, как следует, руки и ноги. Вчера только начался отпуск после долгих детсадовских зимы и весны. Мне нужно перейти через овраг, чтобы добраться к магазинчику, где намечено приобрести что-то для бабушки и бутылку ситро для себя любимого. На дне оврага пасутся коровы. Молоденький бычок заинтересованно смотрит на меня, задрав к небу уже начавшую курчавиться голову с чётко обозначенными бугорками будущих рогов. Я спокойно иду ему на встречу, как вдруг меня бросает в жар. Ёлки-палки, вспомнилось, а ведь быки остро реагируют на красное! А я в своей любимой красной рубашке!

Бычку, в общем-то, наплевать было на цвет, видимо, просто захотелось поиграть. Он низко опустил башку, присел на задние ноги, сильно оттолкнулся от земли и понёсся на меня, выставив в атаке будущие рога. Ах ты ж... И под рукой нет ни камня, ни палки! Я только успел чуть отскочить назад и в сторону, как бычок задел меня головой, и я кубарем полетел в пыль. Телёнок, восхитившись своим героизмом, силой и ловкостью, развернулся, чуть не упал, оскользнувшись копытцами на сочной овражной траве, всколыхнул пыль над ареной (Мадрид, не иначе!) и вновь кинулся в атаку, только уже не сваливать меня, а бодать и топтать поверженного наземь неприятеля. Не знаю, почему я не заорал тогда, хотя крик был уже вот, на выдохе. По дороге шли люди, и уж конечно, кто-нибудь да пришёл бы на помощь.

Когда бычок налетел, я уже был готов к схватке, правда, всё ещё лёжа на дне оврага. Я схватился, обвил руками его шею, подтянулся и обхватил её ещё и ногами. Теперь бычок оторопел. Он пытался сбросить меня, крутил головой в разные стороны, сердито фырчал через зажатый моим животом нос, рыл копытцами землю. Однако мне удалось пересилить его напор. А потом я увидел боковым зрением, что у бычка на шее не просто верёвка, а верёвка, привязанная к колышку, крепко вбитому в землю. Тут уже стало даже весело, игра обрела смысл своей неожиданной развязкой, исчезла обречённость неминуемого моего поражения. Я уже опустил ноги, стал отступать вместе с телёнком к строго очерченному радиусу его свободного жизненного пространства. Отпустил и руки, отпрыгивал дальше и дальше от рассерженного животного и вот, сладкий миг победы и поражения террориста. Бычок дёрнулся за мной, отступившим от него на пару шагов, но верёвка, моя союзница, так же сильно отбросила его назад, телёнок ещё раз кинулся, не понимая, что победа за мной, однако, упал на бок, замычал от обиды, поднимаясь неловко на тонкие ноги.

Конечно, я был горд и счастлив от чувства победы, которое очень быстро погасло, поскольку в пылу схватки были потеряны монеты на покупки, а красная, с мелкими чёрными парашютиками, рубашка, оказалась изорванной в лохмотья. Даже умелые, ловкие, чудодейственные руки бабушки не смогли реанимировать мой любимый наряд…

*****

Откуда-то из глубины памяти всплывает маленький эпизод.

Сидим в ущелье, в небольшом разломе скальной породы. Жара. Солнце в зените. Под бронежилетом можно варить куриные яйца. Вкрутую. Пот уже не капает и не течёт, просто обильно облепил тело и при каждом, даже еле заметном движении, густо и сытно, маслянисто и мерзко чавкает под мышками, в паху, под подбородком. Рядом, на камнях лежит каска. На неё страшно смотреть. Вернее, страшно, что при необходимости нужно будет хватать голой рукой эту стальную, раскалённую сферу и напяливать на закипающую от солнца голову. Представляешь, как стальной обруч обожжёт кончики ушей, и жар в голове удвоится, утроится, если даже не удесятерится. С не меньшим ужасом взгляд скользит по автомату, металл которого ничем не защищён от протуберанцев светила. А если начнётся «войнушка», опять же, голыми руками хватать оружие, обжигаться и стрелять горячим из раскалённого…

Хочется пить. Очень хочется пить! Страстно хочется пить!! Но для этого нужно пошевелиться, заставить правую руку выпрямиться, затем согнуться в локте ещё раз, опуститься к правому бедру, нащупать фляжку в выцветшем холщовом чехле, отстегнуть её от ремня, затем поднести руку к груди, свинтить крышку… и это всё для того, чтобы глотнуть горячей, несвежей воды, безусловно не принесущей никакой прохлады и радости! Так зачем тогда насиловать себя, для чего слышать чавкающий звук мерзко пахнущей хэбэшки и затем вновь с содроганием привыкать к болезненной мокроте тела?!

Так просидели целый день, до заката. Иногда, когда была не моя очередь караулить, лениво выкурив сигарету, проваливался в мокрый полубред-полусон, недолгий, очень краткий, без сновидений, и только однажды заснул глубоко, перед тем, как духи всё же вышли на нас, обойдя нашу позицию по дальнему, не замеченному нами распадку у самого основания скалы, где мы сидели в засаде.

Перед самым первым выстрелом ты разбудила меня!

Это я так думаю по прошествии многих лет. Да, точно, это была именно ты!

Мне снилась женщина, светлая не только цветом волос, но и сердцем, и душой. Я это знал и чувствовал. Вот хочешь - верь, хочешь – нет! Я знал во сне, что ты идёшь ко мне по той самой пыльной дороге из детства, и я знал, что мы знаем друг друга, и что любим и любимы. Я потянулся во сне к тебе, а ты вдруг протестующе подняла руки и словно оттолкнула меня. Я проснулся…

Тут началась стрельба. Ну, как всегда, в общем...

И только потом, через многие годы, я понял - во сне была ты...

Литгостиная СП






Comments